Автор - Алотов Юрий Александрович


РОДОВАЯ ВЕТКА

В ленивом кедровнике вечер
Пугливой залег куропаткой.
Но месяц лукавой повадкой
По следу пустил звезды-свечи.

За юртой — костер. Тихий говор:
— Богата добыча, однако!
Скулеж годовалой собаки
И летний реки скрытый гонор.

За временем серой кукушки
Пришло многорыбье и сытость.
То — девственный мир, сама дикость,
Припал к щедрой тундре-кормушке.

А старый Алот — род Кававов —
Давно не ходил за оленем.
Из стойбища утром весенним
Ушел, как уходят Кававы,
Под лоно речных нерестилищ
В тиши доживать свое лето.
Три песни о жизни пропеты.
Четвертую песнь у святилищ
Приходят допеть чавчувены:
"То ек’к’е г’ано Потат-Гытгын!"1
Течет от него речка Пылгын.
Как жизни извилистой вена,
Несет сил и времени соки
По землям оставленных предков.

Как лист кем-то сорванной ветки,
Снесен на чужие протоки,
Затерян в кедровничьих весях
Из рода Поднявшихся2 корень.

1 «А ведь где-то там Потат-озеро» (чавчувенский, т. е. диалект кочевников-оленеводов).
2 Кавав — производная форма от «подняться, поднявшийся» (чавчувенский).


СОН ПРО БЕЛОГО ОЛЕНЯ

Закован в панцирь ледяной
Случайный вздох реки.
И солнца взлеты коротки.
Застужен мир земной.

Средь белого Белесый Дух
Зашторил тень лесов.
И сторожит крыла снегов
Зимы немой пастух.

А там, за далью Длинный Гор,
За долгой Пустотой,
Там, где Земля с Большой Водой
Спешат принять небес простор,
Там, где ладони двух долин —
Река в изломах. Там один
Олень мой вышел к водопою.
Там, среди древнего покоя,
Выстрел грянул! Пуля — в бок!
В горле встал воды глоток.

Роняя боль в прохладу трав
И крови горький след,
Мой Белый Странник — снов навет —
Покинул сень дубрав.

Рогами тени туч черкнул,
Копытом купол вскрыл.
Вдохнув немой вселенной пыль,
Он в мир светил шагнул.

..........................................

Распахнут в диком крике рот.
Напуган сонный мозг.
В ночи я все понять не мог:
Где мой олень ревет?

Кто тем оленем был, я знал.
Олень — моя душа!
Скребя зубами край ковша,
Я воду зло глотал!

А там, за долгой Пустотой,
За далью Длинных Гор...



ПЬЯНАЯ ДЕРЕВНЯ

Баба, пьяная корячка,
На дороге причитала.
Рядом с нею завывала
Беспородная собачка.

Не чужой, кто плачем вещим
Сей дождливый вечер метил,
То мужик жену «приветил»
Парой, под руку, затрещин.

Муженек брел по деревне
И глядел понуро в лужи.
Голова с «устатку» — в лени,
Не нести ее бы лучше.

А деревня — «вдрызг» да «в доску»!
— Баба? Лужи? Что за дело?
Не впервой село гудело.
Пьяный свет в его окошке.

Сквернословье грязных женщин
У ограды, сытых брагой.
Сумрак над селом повенчан
С бестолковой пьяной дракой.

Мужичок наш средь дороги
Не поспел за думой редкой.
Руку поднял, и, убогий,
В лужу шмякнулся наседкой.

Все бы ладно, да картина
Притупила дух и нервы.
День за днем сотрут, наверно,
Непутевую годину.

Мой народец знал большие
Перемены, передряги.
Бог не тряс бидоном браги
Над окраиной России.

Баба, пьяная корячка,
На дороге причитала...



ТУНДРА, ГАГАРА,
КУЛИК И ГИТАРА...

За закатом вослед скорый день
спрятал взгляд заполошный,
Унеся вожделенность мирскую
На святость и грех.
Где-то там, за протокой,
Гагара всплакнула истошно.
Но кулик, божья тварь, из травы
пересвистывал всех.
Отними, моя тундра, у злого
и силу, и волю.
Охрани его глаз от желания
зреть твою роль.
Окропи его руки своей
терпеливой слезою,
И упрячь в одеяния,
в коих таишь свою Боль.

О, захочет ли он
испытать на молчаливость
В час, когда возжелает
его ненасытный собрат
С тех-но-ген-ной настырностью
(только-то, чреву на милость!),
Кроме кожи, ногтей, даже жилы
с ладоней содрать?
Говорливую песню тянули
душа и гитара.
Тихий вечер к щеке
ироничною грустью приник.
Потешалась над болью моей
за протокой гагара.
Клянчил, вторил тоске
несговорчивый божий кулик.

Алотов Ю. Жертва вождя. — Петропавловск-Камчатский, 1994.